Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

карета

(no subject)

Во дворе насыпало сугробы кленовых листьев. Пока нет людей с собаками и детей, две молодых вороны забавляются. С разлёту пикируют в шелестящие кленовые перины и, весело прикаркивая, купаются в листве. Крупная, старая ворона наблюдает за ними, сидя на железной оградке. Голуби стайкой ходят по невидимому кругу чуть поодаль. Заметив, что я тоже слежу за происходящим, взрослая ворона нехотя спрыгивает со своего места и медленно скачет в сторону воспитанников. Что-то говорит негромко, но они не слышат. Тогда она взмывает вверх и одним кунфуистским приемом одновременно бьёт одну клювом, а другую крылом. Получив, воспитанники отлетают от сугробов и чинно садятся на заборчик. "Заигрались", - говорит старшая. Младшие понурили головы. "Хоть бы человека постыдились, я уже не говорю про голубей!" - продолжает она.
Чтобы не мешать уроку вороньей этики, я тихо ухожу.
Голуби продолжают ходить по невидимому кругу.
Шелестят кленовые сугробы.
Воскресенье, утро.
карета

ЩЕЛЫКОВО

Впервые я приехал сюда больше тридцати лет назад, восьмилетним ребенком. И навсегда впитал в себя это место. Аллеи и лужайки приусадебного парка, близлежащие деревни – Ладыгино, Лобаново, Василёво, Угольское, Рыжевка. Никола-Бережки с красивейшим храмом и могилой Александра Николаевича Островского. Речки с необыкновенными названиями: Куекша, Сендега, Мера. Такие же необыкновенные и загадочные, как их имена.
И поля. И лес. И небо. Такое голубое, что даже не верится в его ненарисованность.
Щелыково манит, захватывает, прорастает корнями где-то глубоко внутри, в сердце души. И уже не отпускает никогда. Снится и зовет.
Я возвращался, уезжал, не приезжал долгими годами, но не оставлял.
А возвращаться сюда необходимо. Это моё место силы. Моё и многих людей, навсегда прикипевших к Щелыкову.
Вернулся после долгого перерыва и воспоминания не навалились, но налетели тихим ветром из Долины Эха.
В корпусах Дома Отдыха тот же запах, что и тридцать лет назад. Необъяснимый, но такой приятный и родной. Разве что варящимися и сушащимися грибами не веет из каждого номера.
Нет фонтанчика-рыбки на футбольном поле, куда я мальчишкой бежал смывать первую кровь из разбитого носа после драки с деревенскими. И не показывают по вечерам кино.
Нет Юрия Васильевича Яковлева, идущего неспешно с моим отцом в столовую, после обязательного совместного аперитива.
И многих людей, которых застал. Ушедших, но навсегда вписанных в историю Щелыково. Пров Садовский, Аркадий Смирнов, Татьяна Густавовна Максимова, Володя Сальников…
Вспомнился мой друг детства Сеня. Он учил меня искать грибы и водил за много километров в заповедный бор, где во мху плотно сидели вишневые шляпки боровых белых. Двадцать с лишним лет назад мы вышли в четыре утра, шли много километров через леса и поля с заброшенными уже тогда деревнями. Заходили в дома, где еще оставались самовары и потемневшие доски икон в красных углах. В одной из деревень нашли один жилой дом, и хозяйка - согбенная старушка, поила нас холодным козьим молоком... Помнится этот день всю жизнь.
Нет сейчас и этих деревень, и Сени тоже нет. Он, московский мальчик из семьи театральных работников, поселился здесь навсегда. Жил «под ёлками». Убили его. Давно уже.
Заросли Гребни, никто не ходит на Красный обрыв через Козий мостик…
Но есть Снегуркин ключ, куда я зарядил в этот приезд несколько монет, чтобы уж точно вернуться. Плотина, с ежегодным костром на Аркадиаду после традиционного капустника. Усадьба Александра Николаевича, заботливо поддерживаемая работниками в прекрасном состоянии, и окрестные деревни, где живут друзья детства и юности.
И замечательные люди.
И поля. И лес. И небо. Такое голубое, что даже не верится в его ненарисованность.

204.60 КБ
карета

С ВЕЛИКИМ ПРАЗДНИКОМ!

АЛЕКСАНДР ТВАРДОВСКИЙ.
Есть имена и есть такие даты,-
Они нетленной сущности полны.
Мы в буднях перед ними виноваты,-
Не замолить по праздникам вины.
И славословья музыкою громкой
Не заглушить их памяти святой.
И в наших будут жить они потомках,
Что, может, нас оставят за чертой.
1966
Лакшин

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ



"Благое дело - национальная самокритика, которая не в чести в нас с чаадаевской поры. Да, мы несчастны и обременены множеством исторических и благоприобретенных недостатков. Слишком неразборчивы и терпимы. Слишком мало уважаем себя и свой труд. Впадаем в крайности, поддаемся влияниям, легко роняем достигнутое, не знаем стойкой солидарности, редко способны к аккуратности и систематике и т.д. и т.п. Да мало ли еще что не принадлежит к числу национальных добродетелей? Но все это горечь для того, кто говорит об этом, оставаясь сердцем и думами в своем народе. И другое отношение - спокойного и даже веселого равнодушия, а порою легкого глума и ерничества, когда ораторская фигура "мы русские...", начинающая поток обличений, употребляется в чисто риторических целях и не несет смысловой нагрузки.
Быть может, все-таки мы заблуждаемся, и эта безжалостная критика всего "русского" затеяна из педагогических соображений, ради нашей общей пользы? Из педагогики, впрочем, известно: заплевать, задразнить, унизить - вовсе не значит помочь освободиться от недостатков и пороков. Если твердить человеку, что у него ужасный склад ума, нелепый характер, чудовищная наследственность, не надо ждать благого эффекта. Бывает, напротив, что воспитуемый такою методою пойдет вдруг колесом и неведомо что способен натворить. Оценка свойств натуры - личности ли, нации - таким образом не нейтральна: она сама есть некое действие, и нередко разрушительного свойства.
Как многие другие люди моей генерации, я был взращен так, что мне претит всякий оттенок агрессивного национального чувства: антитюркизм, антисемитизм, антиамериканизм. И русский шовинизм мне враг. Но примите уж как угодно, как причуду или национальный предрассудок, но мне почему-то хочется, чтобы к понятию русского - русского характера, русской культуры, русской литературы - относились хотя бы с минимумом уважения и справедливости".
Владимир Лакшин
карета

(no subject)

Из письма Чехова Суворину 9 декабря 1890 г.:
"Хорош божий свет. Одно только не хорошо: мы. Как мало в нас справедливости и смирения, как дурно понимаем мы патриотизм! Пьяный, истасканный забулдыга муж любит свою жену и детей, но что толку от этой любви? Мы, говорят в газетах, любим нашу великую родину, но в чем выражается эта любовь? Вместо званий - нахальство и самомнение паче меры, вместо труда - лень и свинство, справедливости нет, понятие о чести не идет дальше "чести мундира", мундира, который служит обыденным украшением наших скамей для подсудимых. Работать надо, а всё остальное к чёрту. Главное - надо быть справедливым, а остальное всё приложится".
Лакшин

Лакшинские чтения

Оригинал взят у v_tretyakov в Лакшинские чтения
Был там недолго. Выступил.

Вдова Владимира Яковлевича - Светлана Николаевна Кайдаш-Лакшина показала кусочек фильма Лакшина о Чехове в Ялте. И напомнила о его статье в "Независимой газете" (за полгода до его смерти) - "Россия и русские на своих похоронах".
Выступая, я сказал, что, к сожалению, эта статья по-прежнему актуальна. Только что вы видели на экране набережную Ялты. И вот там сейчас и вообще на Украине опять мы видим "Россию и русских на своих похоронах".
А самом Лакшине я сказал так: это был человек, у которого одновременно были разум, честность и совесть. Сейчас такого сочетания я практически не вижу. Особенно в богемно-интеллигентской среде. В основном вижу, а больше слышу ахеджаковщину. А совесть, сказал я, по-моему, вообще мешающий современным людям, особенно политикам, элите и так называемым интеллигентам, орган. Он вообще отмирает, ибо лишь мешает жизненному и карьерному успеху в современном обществе.

Лакшин

ВЛАДИМИР ЛАКШИН. ЗАНАВЕС, АНТРАКТ, БУФЕТ. Записки театрала-ретрограда. (1981)

В райке нетерпеливо плещут,
И, взвившись, занавес шумит.
А. Пушкин


Во времена театральной молодости Онегина, под шум лебедки, заглушаемый финальными звуками увертюры, подымался вверх занавес, открывая цветную оживающую панораму в золоченой раме сцены, где резвились и скакали «амуры, черти, змеи…»
А после заключительной арии, балетного апофеоза или прощального монолога трагического героя – «Занавес падает»! Какое торжество, должно быть, испытывал драматург былых времен, когда писал эти, завершающие пьесу слова. Так и виделось: с легким шумом опускается тяжелая бархатная завеса , закрывая от глаз зрителя магическое пространство сцены, где отгорели высокие страсти.
В XIX веке занавесы любили, и в столичных императорских театрах помимо главного театрального аванзанавеса – голубого или малинового – нередко готовились занавесы к спектаклю, а в случае роскошных постановок писались на ткани занавесы к каждому акту.Collapse )
карета

СВЕТЛАНА КАЙДАШ - ЛАКШИНА. ЗАГАДКА ПЕРВОЙ ЖЕНЫ АЛЕКСАНДРА ОСТРОВСКОГО.

Матушка моя сделала открытие в литературной истории - "нашла" первую жену Островского, которую не могли "найти" многие исследователи на протяжении полутора веков. Ее статья в "Литературной России". Текст кликабелен.

Свою судь­бу име­ют не толь­ко кни­ги и их твор­цы – пи­са­те­ли, но и жё­ны пи­са­те­лей.

Сре­ди жён рус­ских пи­са­те­лей ХIХ ве­ка, ве­ро­ят­но, са­мой горь­кой бы­ла судь­ба Ага­фьи Ива­нов­ны, пер­вой же­ны дра­ма­тур­га Алек­сан­д­ра Ни­ко­ла­е­ви­ча Ос­т­ро­вско­го. Соб­ст­вен­но же­ной юри­ди­че­с­ки и за­кон­но мы не име­ем пра­ва её на­звать, так как Алек­сандр Ни­ко­ла­е­вич Ос­т­ро­вский и Ага­фья Ива­нов­на – (а фа­ми­лии её мы не зна­ем!) – бы­ли не вен­ча­ны и в за­кон­ном бра­ке не со­сто­я­ли, хо­тя про­жи­ли вме­с­те 20 лет и ро­ди­ли че­ты­рёх де­тей. Трое де­тей умер­ли ещё при жиз­ни ма­те­ри, а стар­ший сын Алек­сей, не имев­ший фа­ми­лии от­ца (он был Алек­се­ем Алек­сан­д­ро­ви­чем Алек­сан­д­ро­вым), умер спу­с­тя не­сколь­ко лет по­сле её кон­чи­ны в воз­ра­с­те око­ло 27 лет. Как ви­дим, за­га­док уже до­воль­но, но они толь­ко на­чи­на­ют­ся.

Ка­за­лось бы, всё долж­но быть из­ве­ст­но ис­сле­до­ва­те­лям жиз­ни и твор­че­ст­ва ве­ли­ко­го рус­ско­го дра­ма­тур­га (1823–1886), но и они сто­я­ли в не­до­уме­нии пе­ред не­ко­то­ры­ми фак­та­ми и со­бы­ти­я­ми жиз­ни Ос­т­ро­вско­го.

Уже в дет­ст­ве маль­чи­ка по­стиг­ло го­ре: его мать умер­ла по­сле тя­жё­лых ро­дов, ког­да ему ис­пол­ни­лось во­семь лет. Бе­зоб­лач­ное сча­ст­ли­вое вре­мя обо­рва­лось. Отец, уже из­ве­ст­ный в Моск­ве юрист, ос­тал­ся один с ше­с­тью де­ть­ми на ру­ках; ро­див­ши­е­ся близ­не­цы умер­ли вслед за ма­те­рью.

Лакшин

ВЛАДИМИР ЛАКШИН. "ВЕЛИКАЯ МИНУТА" ЯНШИНА

Прежде чем я увидел Яншина, я его услышал. Наушники, висевшие в изголовье на перекладине больничной постели, долгое время были единственным моим театром. В одну из первых послевоенных зим я впервые услышал по радио несравненный дуэт двух голосов.

— Право, ваша милость, послушайте вы меня и одумайтесь, а то вас опять лукавый попутает, — уговаривал какой-то домашний, простоватый тенорок.
— Я уже говорил тебе, Санчо, что ты ничего не смыслишь в приключениях... — отвечал ему красивый, барственный, с актерскими модуляциями баритон.

Голоса спорили, перекорялись, поправляли и дополняли друг друга. В знаменитом голосе Качалова, одновременно гулком бархатном, угадывалось рыцарское достоинство, упоение своим благородным признанием, слышалась романтическая устремленность к небесам. Голос Яншина спускал на землю. Но все в нем здравый смысл, верность господину, легкая опаска, простодушие и добрый юмор — было сама жизнь. Мы слышали только голос, а казалось, видели, как этот Санчо, пыхтя и отдуваясь, неуклюже слезает со своего осла. Collapse )