карета

(no subject)

Во дворе насыпало сугробы кленовых листьев. Пока нет людей с собаками и детей, две молодых вороны забавляются. С разлёту пикируют в шелестящие кленовые перины и, весело прикаркивая, купаются в листве. Крупная, старая ворона наблюдает за ними, сидя на железной оградке. Голуби стайкой ходят по невидимому кругу чуть поодаль. Заметив, что я тоже слежу за происходящим, взрослая ворона нехотя спрыгивает со своего места и медленно скачет в сторону воспитанников. Что-то говорит негромко, но они не слышат. Тогда она взмывает вверх и одним кунфуистским приемом одновременно бьёт одну клювом, а другую крылом. Получив, воспитанники отлетают от сугробов и чинно садятся на заборчик. "Заигрались", - говорит старшая. Младшие понурили головы. "Хоть бы человека постыдились, я уже не говорю про голубей!" - продолжает она.
Чтобы не мешать уроку вороньей этики, я тихо ухожу.
Голуби продолжают ходить по невидимому кругу.
Шелестят кленовые сугробы.
Воскресенье, утро.
карета

(no subject)

Завтра исполняется 100 лет со дня рождения Георгия Александровича Товстоногова. «Гога» - так называли его в нашей семье. Однажды я услышал, как отец в разговоре с приятелями назвал его «Великий Гога». И это словосочетание надолго врезалось мне в память, смешиваясь с еще нечитанным «Великим Гэтсби».
В начале 80-х годов мы с родителями несколько раз приезжали в Ленинград по приглашению Гоги. Отец консультировал классические постановки БДТ, встречался с актерами. Я мало что понимал во «взрослом театре», но, помню, что сидя в директорской ложе, хохотал над забавными персонажами «Волков и овец». Еще больше меня забавлял Сухово-Кобылин. И фамилия автора, и фамилия главного героя пьесы «Смерть Тарелкина» жутко интриговали. Тарелкин… Почему он умер? И почему об этом хотят рассказать мне и всем этим людям, благоговейно замершим в рядах партера? И где наконец его друзья: Вилкин и Ложкин? В размышлениях об этом незаметно текло время, приближаясь к моменту, когда можно было наряду со всеми долго хлопать в ладоши и наблюдать бесчисленные потоки цветов, несущиеся из зала на сцену к устало улыбающимся актерам.
А «Дядя Ваня», несмотря на название, показался мне скучен. Да и приставка «дядя» к моему имени не нравилась. И я, потихоньку выбравшись из ложи, отправился бродить по театру. Мои шаги гулко отдавались по пустынному фойе, а со стен смотрели с укоризной артисты: «Прогуливаешь представление?! Ай-йя-яй! Эх ты, Дядя Ваня…» Вскоре я был отловлен верной помощницей Георгия Александровича: «Заблудился? Ну, пойдем в Кабинет». И меня отвели в святая святых – кабинет Товстоногова. Пахло табаком, одеколоном и бутербродами с колбасой, приготовленными для послепремьерного фуршета. Рассматривая макеты спектаклей, я понял, что дико проголодался. Колбаса манила своими копчёными ароматами. Я решил, что искусство в неоплатном долгу передо мной, и начал, как мне казалось,незаметно, выдергивать нижние бутерброды из красиво сложенной конструкции. За этим занятием меня и застали внезапно вошедшие в антракте родители и Товстоногов. Мама, смущаясь, начала меня отчитывать, но Великий Гога сделал примиряющий жест и своим неподражаемым голосом сказал: «Ну, что вы! Мальчик все правильно понял про театр! Сразу же нашел самое главное!»
Так, приободренный Товстоноговым, я и по сей день стараюсь найти в театре самое главное.
карета

ЩЕЛЫКОВО

Впервые я приехал сюда больше тридцати лет назад, восьмилетним ребенком. И навсегда впитал в себя это место. Аллеи и лужайки приусадебного парка, близлежащие деревни – Ладыгино, Лобаново, Василёво, Угольское, Рыжевка. Никола-Бережки с красивейшим храмом и могилой Александра Николаевича Островского. Речки с необыкновенными названиями: Куекша, Сендега, Мера. Такие же необыкновенные и загадочные, как их имена.
И поля. И лес. И небо. Такое голубое, что даже не верится в его ненарисованность.
Щелыково манит, захватывает, прорастает корнями где-то глубоко внутри, в сердце души. И уже не отпускает никогда. Снится и зовет.
Я возвращался, уезжал, не приезжал долгими годами, но не оставлял.
А возвращаться сюда необходимо. Это моё место силы. Моё и многих людей, навсегда прикипевших к Щелыкову.
Вернулся после долгого перерыва и воспоминания не навалились, но налетели тихим ветром из Долины Эха.
В корпусах Дома Отдыха тот же запах, что и тридцать лет назад. Необъяснимый, но такой приятный и родной. Разве что варящимися и сушащимися грибами не веет из каждого номера.
Нет фонтанчика-рыбки на футбольном поле, куда я мальчишкой бежал смывать первую кровь из разбитого носа после драки с деревенскими. И не показывают по вечерам кино.
Нет Юрия Васильевича Яковлева, идущего неспешно с моим отцом в столовую, после обязательного совместного аперитива.
И многих людей, которых застал. Ушедших, но навсегда вписанных в историю Щелыково. Пров Садовский, Аркадий Смирнов, Татьяна Густавовна Максимова, Володя Сальников…
Вспомнился мой друг детства Сеня. Он учил меня искать грибы и водил за много километров в заповедный бор, где во мху плотно сидели вишневые шляпки боровых белых. Двадцать с лишним лет назад мы вышли в четыре утра, шли много километров через леса и поля с заброшенными уже тогда деревнями. Заходили в дома, где еще оставались самовары и потемневшие доски икон в красных углах. В одной из деревень нашли один жилой дом, и хозяйка - согбенная старушка, поила нас холодным козьим молоком... Помнится этот день всю жизнь.
Нет сейчас и этих деревень, и Сени тоже нет. Он, московский мальчик из семьи театральных работников, поселился здесь навсегда. Жил «под ёлками». Убили его. Давно уже.
Заросли Гребни, никто не ходит на Красный обрыв через Козий мостик…
Но есть Снегуркин ключ, куда я зарядил в этот приезд несколько монет, чтобы уж точно вернуться. Плотина, с ежегодным костром на Аркадиаду после традиционного капустника. Усадьба Александра Николаевича, заботливо поддерживаемая работниками в прекрасном состоянии, и окрестные деревни, где живут друзья детства и юности.
И замечательные люди.
И поля. И лес. И небо. Такое голубое, что даже не верится в его ненарисованность.

204.60 КБ
карета

(no subject)

До отхода Сапсана остается одна минута. На перроне стоит понурый мужчина и знаками общается через стекло с отъезжающей семьей. Жена, развеселая дама в очках, показывает ему целую пантомиму. Сначала указывает на него, потом известным жестом прикладывает руку к шее, далее следуют многократные изображения различных мифических существ. Объединяет их одно - глаза у всех в кучу.
Покончив с изображением причинно-следственных связей, грозит ему кулаком.
Мужчина активно трясет головой из стороны в сторону: то отрицая свою причастность к изображаемым существам, то утвердительно поддакивая: мол, да понял я, понял...
Наконец, поезд трогается. Он облегченно машет рукой и отворачивается. На лице нет и тени улыбки, только страдающая сосредоточенность. Он долго роется в сумке и извлекает запрятанный мерзавчик.
День начинается.
карета

(no subject)

Два дня назад, ночью, чтобы никто не видел, уничтожили все точки букинистов на Арбате.
Книг на Арбате больше нет.
Один из самых старых букинистов, сказал мне с обидой, почти до слез: «Снесли ночью, не предупредив. Там новый кто-то пришел в мэрию. У нас были все разрешения, мы выигрывали конкурс, чтобы торговать на Арбате. И книги у нас были дешевые, многие по 50-100 рублей. И народу это было нужно. А этим, наверху, ничего не нужно. Пусть теперь хоть баклажанами торгуют. У них мозги баклажановые…»
Добавить к этому нечего. Я писал какое-то время назад про сумасшедшую, завалившую жалобами местное отделение, что ей « мешает шелест страниц, доносящийся с Арбата».
Она победила. Правда, дело совсем не в ней.
карета

(no subject)

Зашел в книжный в центре Москвы.
- Здравствуйте, у вас есть повести Белкина отдельным изданием?
- Белкин... Белкин... Это тот, который человека Амфибия написал?
карета

(no subject)

Раньше книги для того, чтобы читать, разрезали. Просматриваю каталог библиотеки Пушкина. Одна треть книг на русском, две трети на языках. И из пятисот русских наименований больше половины - его современники, собратья по цеху. А в каталоге к каждой книге примечания составителя: есть или нет пушкинские заметки. И разрезана, или нет. Или разрезана наполовину. И вот это "не разрезано" - как Пушкинский приговор.